Дети укропа: made in Endland

Будучи в Лос Анджелесе в гостях у замечательной еврейской пары, взяла с полки в комнате сборник стихов Цветаевой и, открыв его на первой попавшейся странице, прочла:

Вспомните: всех голов мне дороже
Волосок один своей головы.
И идите себе... Вы тоже
И Вы тоже, и Вы.

Разлюбите меня, все разлюбите!
Стерегите не меня поутру.
Чтоб могла я спокойно выйти
Постоять на ветру.

6 мая 1913
 

Похоже, ее стихам, как драгоценным винам, настал свой черед и в моей жизни.

 

Я краду запахи в свой внутренний сундук, чтобы доставать их оттуда время от времени, вытаскивая вместе с ними наружу целые периоды жизни, с привязанными к ним людьми, местами, разговорами и атмосферами. Отдельная полка в этом сундуке отведена парфюмерии –она вызывает самые сильные ассоциации.

Глубже всего задвинуты в нее старые папины одеколоны – Cigar, привезенный им много лет назад из Аргентины, и Malizia, из Анголы. Образы, возникающие от них, уже размыты, туманны и отрывочны, они состоят из каких-то деталей, которые нет никакого смысла пытаться описывать – они все равно ничего никому не скажут, кроме меня. Как и все остальные, наверное, но, тем не менее, я продолжу.

Ultraviolet (Paco Rabanne) – это тетушка Элвис и долгий период ее холостяцкой жизни, мои приезды в гости к ней и брату, когда мы оба еще были мелкими. Сладкие, крепкие и терпкие – она всегда любила такие запахи, от нее эта любовь передалась и мне, потому что я всегда стремилась подсознательно быть на нее похожей.

Angel (Thierry Mugler) – из той же серии, изначально – это тоже Элвис. Это потом они превратились для меня в мое первое Внутривенное лето и двадцать восемь роз, подаренных от души, но со слишком неверным посылом, и брошенных из-за этого в ванну, где пролежали неделю, а потом выброшенных в окно и случайно упавших на крышу подъезда.

Eclat D’Arpege (Lanvin) – это весна в год моего знакомства с Вирджинией Вулф.

Miracle (Lancome) и Lou Lou (Cacharel) – лето, когда я работала у папы, набирая адский талмуд про тракторы и читала по вечерам Верлена в Старом Менске. Чуть позже, оттуда же – Ланкомовский Trezor – уже Лондон, мой детский псевдоэстетизм и красивые люди, и люди, цитировавшие Монтеня, кажущиеся чопорными снобами с высоты сегодняшнего дня.

Love in Paris (Nina Ricci) – какая-то невероятно туманной (в прямом смысле) выдавшаяся осень 2005 года, мое серое пальто елочкой, первые попытки что-то писать, чайная в Гиппо, liebe Грэхам, читавший мне там свои рассказы, и Человек с Трубкой, и наша с Г. полуавантюрная история, связанная с ним.

Burberry Brit – так пахнет мой бумажный дневник 2005-2006 годов, это запах, который я унесла на бумажке из парфюмерного магазина, и в нем – зима-весна в Старом Менске, кофе трюфели и Фрэнк Синатра, и слезы ручьями на подоконнике под Баха в день разгона палаточного городка.

Был еще один запах, чьего названия я не знаю. Но это – наши долгие разговоры с К., писавшим мне длинные бумажные письма, и мои бумажные ответы на них. К., поставлявший мне дозы Браззавиля и заваливший меня четырьмя мешками фруктов, когда я заболела однажды. Телефон забитый только его сообщениями, потому что все другие тут же удалялись по прочтении за ненадобностью и незначительностью. К., подсадивший меня тогда на панк-рок. Наша добрая и ни к чему не обязывавшая дружба, как-то бездарно теперь потерявшаяся.

Burberry London – сначала – зима в Лондоне-баре, теплая, мой первый виски, и я не помню, кого я тогда любила. Теперь – это другое совсем, теперь – это то, что сейчас. Но никак не Лондон-город.

Лондон-город – это Dior Homme (вроде бы, они), и не стоит собирать все детали, связанные с этим запахом, воедино, иначе все станет слишком очевидно, а это теперь совсем не нужно, это уже не актуально теперь.

Chanel Chance зато – это то, что теперь всегда будет моим номером в Роттердамском “Савое” и Т., окрестившим меня Марсель и укравшим этот запах у меня, и увезшим его с собой  в чайном пакетике. Но Т. – это еще и Givenchy Homme.

Neonatura (Yves Rocher) – это прошлая зима и начало весны, яркие цвета, когда хотелось летать по воздуху, свобода, волны света и тепла, которые хотелось раздаривать всем вокруг, когда манговый табак оставлял во рту привкус фруктового чая. Пока все это не перевернулось с ног на голову… из-за L’Instant de Guerlain.

Курить. Курить в окно, курить у перехода, курить на ступеньках кинотеатра, курить в кафе. Курить и пить бесконечный кофе. Кофе и сигареты. Кофе и сигареты. Понимая, что тошнит уже и от того, и от другого. И всё равно курить и пить кофе. Больше ничего не остается и ничего не хочется.

«Это из-за того, что ты такой, а я такая. Ты нормальный, а я сумасшедшая». «Неправда». «Но мне хочется, чтоб сегодня было так». Спасибо, что у меня есть Мартин, способный принять облик любого человека на свете – благодаря ему мне всегда есть, с кем поговорить. И помолчать, за сигаретой с кофе.

Маленькая девочка, которой хочется, чтобы обняли, поцеловали в нос и сказали что-нибудь доброе, которая ненавидит оставаться одна, наедине со своими внутренними монстрами, которая слишком много курит для маленькой девочки.

Крысы прогрызли дыру в борту

И бегут с корабля, подлые суки,

Бегут с него, тонущего,

Бегут с него, стонущего,

Протягивающего руки,

Плачущего - а крысы уже в порту.

Последнюю шлюпку скоммуниздили

И ушлепали по волнам, чудовища,

Ушлепали к берегу,

В Латинскую Америку,

Где еда и сокровища –

Чтоб их там, нахрен, отпиздили.

А корабль тонул, тонул и плакал,

Рыдал в одиночестве,

Захлебываясь горем,

Засасываясь морем.

Дядечка Сверху, Ваше Высочество,

За что же несчастному такая срака?

За что же ему такие страдания,

Что его так жестко швыряет, беднягу?

И что, вместо медалей,

Ему показали

Огромную Шнягу

Основ Мироздания?

Отец, проявите хоть капельку совести,

Капельку жалости или милости.

Дерьмовый настолько конец у повести –

Ну, разве же это по справедливости?...

Я путешествовала своим обычным маршрутом, из одного Дома в другой Дом, в чреве длинного полупустого червяка с оранжевыми поручнями, когда меня вдруг окатило волной энергии. Я оглянулась по сторонам и почти прямо напротив себя увидела Здоровенную Добрую Гориллу, глядевшую на то, как я делаю себе самокрутку, большими и Добрыми детскими глазами оттенка весеннего пралине. Где-то рядом что-то щелкнуло и зашипело. Боа-кондуктор цветов венесуэльского флага угрожающе приблизился ко мне - пришлось скормить ему шесть театров оперы и балета. Когда я вновь подняла глаза, Здоровенная Добрая Горилла стояла возле меня. «У тебя зеленые ноги, - сказала Здоровенная Добрая Горилла. – И ты похожа на россыпь таблеток аспирина по брусничному полю. Мне нравятся твои зеленые ноги и то, что ты похожа на россыпь таблеток аспирина по брусничному полю, поэтому меня замучает совесть, если я тебя не спасу». Так сказала Горилла. Я, почему-то, ей поверила.